Перейти к публикации
  • Причудница


    bj
     Поделиться

     В Москве, которая и в древни времена
    Прелестными была обильна и славна —
    Не знаю подлинно, при коем Государе,
    д только слышал я, что русские бояре
    Тогда уж бросили запоры и замки,
    Не запирали жен в высоки чердаки,
     Но, следуя немецкой моде,
    Уж позволяли им в приятной жить свободе;
     И светская тогда жена
      Могла без опасенья
     С домашним другом, иль одна,
    И на качелях быть в день Светла Воскресенья,
    И в кукольный театр от скуки завернуть,
    И в роще Марьиной под тенью отдохнуть —
    В Москве, я говорю, Ветрана процветала.
      Она пригожеством лица,
     Здоровьем и умом блистала;
      Имела мать, отца;
    Имела лестну власть щелчки давать супругу;
    Имела, словом, все: большой, тесовый дом,
    С берлинами сарай, изрядную услугу,
    Гуслиста, карлицу, шутов и дур содом,
    И даже двух сорок, которые болтали
    Так точно, как она — однако ж меньше знали.
    Ветрана куколкой всегда разряжена
     И каждый день окружена
    Знакомыми, родней и нежными сердцами;
    Но все они при ней казались быть льстецами,
    За тем что всяк из них завидовал то ей,
     То цугу вороных коней,
     То парчевому ее платью,
    И всяк хотел бы жить с такою благодатью.
    Одна Ветрана лишь не ведала цены
    Всех благ, какие ей Фотуною даны;
    Ни блеск, ни дружество, ни пляски, ни забавы,
    Ни самая любовь — ведь есть же на свету
     Такие чудны нравы! —
    Не трогали мою надменну красоту.
    Ей царствующий град казался пусть и скучен,
     И всяк, кто ни был ей знаком,
     О каким-нибудь да был пятном:
    Тот глуп, другой урод, тот ужасть неразлучен;
    Сердечкин ноет все, вздыханьем гонит вон;
    Такой-то все молчит и погружает в сон;
     Та все чинится, та болтлива;
    А эта слишком зла, горда, самолюбива.
    Такой отзыв ее знакомых всех отбил!
     Родня и друг ее забыл;
      Любовник разлюбил;
     Приезд к пригоженькой невеже
     Час от часу стал реже, реже —
    Осталась, наконец, лишь с гордостью одной —
    Утешно ли кому с подругой жить такой,
     Надутой и пустой?
    Она лишь пучит в нас, а не питает душу!
    Пожалуй, я в глаза сказать ей то не струшу.
    И так, Ветрана с ней сначала ну зевать,
    Потом уж и грустить, потом и тосковать,
    И плакать, и гонцов повсюду рассылать
    За крестной матерью; — а та, извольте знать,
    Чудесной силою неведомой науки
    Творила на Руси неслыханные штуки! —
    О если бы восстал из гроба ты в сей час,
    Драгунский витязь мой, о ротмистр Брамербас,
    Ты, бывший столько лет в Малороссийском крае
    Игралищем злых ведьм!.. Я помню, как во сне,
    Что ты рассказывал еще ребенку мне,
     Как ведьма некая в сарае,
    Оборота тебя в драгунского коня,
    Гуляла на хребте твоем до полуночи,
    Доколе ты уже не выбился из мочи;
    Каким ты ужасом разил тогда меня!
    С какой бывало ты рассказывал размашкой,
    В колете палевом и в длинных сапогах,
    За круглым столиком, дрожащим с чайной чашкой!
    Какой огонь пылал тогда в твоих глазах!
    Как волосы твои, седые с желтиною,
    В природной простоте взвевали по плечам!
    С каким безмолвием ты был внимаем мною!
    В подобном твоему я страхе был и сам,
    Стоял как вкопанный, тебя глазами мерил,
    И что уж ты не конь... еще тому не верил!
    О если бы теперь ты, витязь мой, воскрес,
    Я б смелый был певец неслыханных чудес!
    Не стал бы истину я закрывать под маску —
    Но, ах, тебя уж нет, и быль идет за сказку.
    Простите! виноват! немного отступил;
    Но, истинно, не я, восторг причиной был;
    Однако я клянусь моим Пермесским богом,
    Что буду продолжать обыкновенным слогом;
    И так дослушайте ж. Однажды вечерком
    Сидит, облокотись, Ветрана под окном
    И, возведя свои уныло-ясны очи
    К задумчивой луне, сестрице смуглой ночи,
    Грустит и думает: «Прекрасная луна!
    Скажи, не ты ли та счастливая страна,
     Где матушка моя ликует?
    Увы! неужели ей, которой небеса
    Вручили власть творить различны чудеса,
    Неведомо теперь, что дочь ее тоскует;
    Что крестница ее оставлена от всех
    И в жизни никаких не чувствует утех?
    Ах, если бы она хоть глазки показала!»
    И с этой мыслью вдруг Всеведа ей предстала.
    «Здорово, дитятко! — Ветране говорит. —
    Как поживаешь ты?.. Но что твой кажет вид?
     Ты так стара! так похудела!
    И бывши розою, как лилия бледна!
    Скажи мне, отчего так скоро ты созрела?
    Откройся...» — «Матушка, — ответствует она, —
      Я жизнь мою во скуке трачу;
     Настанет день, тоскую, плачу;
     Покроет ночь, опять грущу;
      И все чего-то я ищу». —
    «Чего же, светик мой? или ты нездорова?» —
    «О! нет, грешно сказать». — «Иль дом ваш не богат?» —
    «Поверьте, не хочу ни мраморных палат». —
     «Иль муж обычая лихого?» —
     «Напротив, вряд найти другого,
    Который бы жену столь горячо любил». —
    «Иль он не нравится?» — «Нет, он довольно мил». —
    «Так разве от своих знакомых неспокойна?» —
    «Я более от них любима, чем достойна». —
    «Чего же, глупенька, тебе недостает?» —
    «Признаться, матушка, мне так наскучил свет,
     И так я все в нем ненавижу,
     Что то одно и сплю, и вижу,
     Чтоб как-нибудь попасть отсель
     Хотя за тридевять земель;
    Да только чтобы все в глазах моих блистало
     Все новостию поражало
     И редкостью мой ум и взор;
     Где б разных дивностей собор
     Представил бы, как небылицу...
    Короче: дай свою увидеть мне столицу!»
    Старуха хитрая, кивая головой:
    «Что делать, — мыслила, — мне с просьбою такой?
     Желанье дерзко... безрассудно,
    То правда; но его исполнить мне не трудно;
    Зачем же дурочку отказом огорчить!..
    К тому ж, я тем могу ее и поучить». —
      «Изрядно! — наконец, сказала. —
     Исполнится, как ты желала».
      И вдруг, о чудеса!
    И крестница и мать взвились под небеса
     На лучезарной колеснице,
     Подобной в быстроте синице,
     И меньше, нежель в три мига,
    Спустились в новый мир, от нашего отменный,
    В котором трон весне воздвигнут неизменный!
    В нем реки как хрусталь, как бархат берега,
    Деревья яблонны, кусточки ананасны,
    А горы все или янтарны иль топазны.
    Каков же Фейн был дворец — признаться вам,
    То вряд изобразит и Богданович сам.
    Я только то скажу, что все материалы
    (А впрочем, выдаю я это вам за слух),
    Из коих Фейн кум, какой-то славный дух,
    Дворец сей сгромоздил: лишь изумруд, опалы,
     Порфир, лазурь, пироп, кристалл,
      Жемчуг и лалл.
    Все, словом, редкости богатые природы,
    Какими свадебны набиты русски оды;
    А сад — поверите ль? — не только описать
     Иль в сказке рассказать,
    Но даже и во сне его нам не видать.
     Пожалуй, выдумать не трудно:
     Но все то будет мало, скудно,
    Иль много, много, что во тьме кудрявых слов
    Удастся барское село себе представить,
      Армидин сад, иль Петергоф;
     Так лучше этот труд оставить
    И дале продолжать. Ветрана, николи
    Диковинок таких не видя на земли,
    Со изумленьем все предметы озирает
    И мыслит, что мечта во сне над ней играет;
    Войдя же в храмины чудесницы своей,
    И пуще щурится: то блеск от хрустал ей,
    Сребристыя луны сражался с лучами,
    Которые б почлись за солнечные нами,
    Как яркой молнией слепит Ветранин взор;
    То перламутр хрустит под ней, или фарфор...
    Ахти! опять понес великолепный вздор!
     Но быть уж так, когда пустился.
    И так, переступи один, другой порог,
    Лишь к третьему пришли, богатый вдруг чертог
    Не ветерком, но сам собою растворился!
    «Ну, дочка, поживай и веселися здесь! —
    Всеведа говорит, — не только двор мой весь,
    Но даже и духов подземных и воздушных,
     Велениям твоих послушных,
    Даю во власть твою; сама же я, мой свет,
     Отправлюся на мало время —
     Ведь у меня забот беремя —
    К сестре, с которою не виделась сто лет;
    Она недалеко живет отсюда — в Коле;
     Да по дороге уж оттоле
      Зайду и к брату я,
      Камчатскому Шаману.
      Прощай, душа моя!
    Надеюсь, что тебя довольнее застану».
    Тут коврик-самолет она подостлала.
    Ступила, свистнула, и вмиг из глаз ушла,
     Как будто бы и не была.
      А удивленная Ветрана,
       Как новая Диана,
    Осталась между Нимф, исполненных зараз;
    Они тотчас ее под ручки подхватили,
    Помчали и за стол роскошный посадили,
    Какого и видом не видано у нас.
    Ветрана кушает, а девушки прекрасны,
    Из коих каждая почти как ты... мила,
     Поджавши руки вкруг стола,
    Поют ей арии веселые и страстны,
    Стараясь слух ее и сердце услаждать.
    Потом, она едва задумала вставать,
     Вдруг — девушек, стола не стало,
     И залы будто не бывало:
     Уж спальней сделалась она!
    Ветрана чувствует приятну томность сна,
    Спускается на пух, из роз в сплетенной нише;
    И в тот же миг смычок невидимый запел,
    Как будто бы сам Диц за пологом сидел;
    Смычок час от часу пел тише, тише, тише,
    И вместе, наконец, с Ветраною уснул.
    Прошла спокойна ночь; Натура пробудилась;
     Зефир вспорхнул,
    И жертва от цветов душистых воскурилась;
    Взыграл от солнца луч, и голос соловья,
    Сиянный с сладостным журчанием ручья
     И с шумом резвого фонтана,
    Воспел: «Проснись, проснись, счастливая Ветрана!»
    Она проснулася — и спальная уж сад,
    Жилище райское веселий и прохлад!
    Повсюду чудеса Ветрана обретала:
    Где только ступит лишь, тут роза расцветала,
    Здесь рядом перед ней лимонны дерева,
    Там миртовый кусток, там нежна мурава
    От солнечных лучей как бархат отливает;
    Там речка по песку златому протекает;
     Там светлого пруда на дне
     Мелькают рыбки золотые;
    Там птички гимн поют природе и весне,
      И попугаи голубые
     Со Эхом взапуски твердят:
     «Ветрана, насыщай свой взгляд!»
     А к полдням новая картина:
      Сад превратился в храм,
     Украшенный по сторонам
      Столпами из рубина,
     И с сводом в виде облаков
     Из разных в хрустале цветов.
     И вдруг от свода опустился
    На розовых цепях стол круглый из сребра
     С такою ж пищей, как вчера,
     И в воздухе остановился;
     А под Ветраной очутился
     С подушкой бархатною трон,
      Чтобы с него ей кушать,
    И пение, каким гордился б Амфион,
    Тех Нимф, которые вчера служили, слушать.
    «По чести это рай! Ну, если бы теперь! —
    Ветрана думает, — подкрался в эту дверь...»
    И слова не скончав, в трюмо она взглянула —
     Сошла со трона и вздохнула!
    Что делала потом она во весь тот день,
     Признаться, сказывать и лень,
    И не умеется, и было бы некстати;
    А только объявлю, что в этой же палате,
     Иль в храме, как угодно вам,
    Был и вечерний стол, приличный лишь богам,
    И что на утро был день новых превращений
     И новых восхищений;
    А на другой день то ж... «Но что это за мир? —
    Ветрана говорит, гармонии внимая
    Висящих по стенам золотострунных лир, —
    Все эдак, то тоска возьмет и среди рая!
    Все чудо из чудес, куда не поглядишь;
    Но что мне в том, когда товарища не вижу?
    Увы! я пуще жизнь возненавижу!
    Веселье веселит, когда его делишь».
     Лишь это вымолвить успела,
    Вдруг набежала тьма, встал вихорь, грянул гром,
     Ужасна буря заревела;
     Все рушится, падет вверх дном,
     Как не бывал волшебный дом;
      И бедная Ветрана
     Бледна, безгласна, бездыханна,
     Стремглав летит, летит, летит, —
     И где ж, вы мыслите, упала?
     Средь страшных Муромских лесов,
      Жилища ведьм, волков,
     Разбойников и злых духов!
      Ветрана возрыдала,
     Когда, опомнившись, узнала,
      Куда попалася она;
     Все жилки с страха в ней дрожали!
    Ночь адская была! ни звезды, ни луна,
    Сквозь черного ее покрова не мелькали;
      Все спит!
     Лишь воет ветр, лишь лист шумит,
    Да из дупла в дупло сова перелетает,
    И изредка в глуши кукушка завывает.
    Сиротка думает, идти ли ей, иль нет,
    Иль ждать, когда луны забрежжет бледный свет?
    Но это час воров! И так, она решилась,
    Не мешкая, идти; и так, перекрестилась,
    Вздохнула и пошла по вязкому песку
     Со страхом и тоскою;
    Бледнеет и дрожит, лишь ступит шаг ногою;
    Там предвещает ей последний час: куку!
    Там леший выставил из-за деревьев роги;
    То слышится: ау; то вспыхнул огонек;
    То ведьма кошкою бросается с дороги,
     Иль кто-то скрылся за пенёк;
     То по лесу раздался хохот,
     То вой волков, то конский топот,
    Но сердце в нас вещун: я сам то испытал,
    Когда мои стихи в журналы отдавал;
     Недаром и Ветрана плачет!
     Уж в самом деле кто-то скачет
    С рогатиной в руке, с пищалью за плечьми.
    «Стой! стой! — он гаркает, сверкаючи очьми. —
    Стой! кто бы ты ни шел, по воле, иль неволе;
     Иль света не увидишь боле!..
    Кто ты?» — нагнав ее, он грозно продолжал.
    Но видя, что у ней страх губы оковал,
      Берет ее в охапку
     И поперек кладет седла,
      А сам, надвинув шапку,
    Припав к луке, летит как из лука стрела,
     Летит, исполненный отваги,
    И Клязьмы, доскакав высоких берегов,
    Бух прямо с них в реку, не говоря двух слов;
     Ветрана ж: ах!., и пробудилась —
    Представьте, как она, взглянувши, удивилась!
      Вся горница полна людей:
     Муж в головах стоял у ней;
    Сестры и тетушки вокруг ее постели
     В безмолвии сидели;
    В углу приходской поп молился и читал,
    В другом углу колдун досужий бормотал;
    У шкафа ж за столом, восчанкою накрытым,
    Прописывал рецепт хирургус из немчин,
    Который по Москве считался знаменитым,
     За тем что был один.
    И все собрание, Ветраны с первым взором:
     «Очнулась!» — возгласило хором;
     «Очнулась!» — повторяет хор;
     «Очнулась!» — и весь двор
    Запрыгал, заплясал, воскликнул: «Слава Богу!
    Боярыня жива! нет горя нам теперь!»
     А в эту самую тревогу
      Вошла Всеведа в дверь
     И бросилась к Ветране.
    «Ах, бабушка! зачем явилась ты не ране? —
    Ветрана говорит. — Где это я была?
    И что я видела?., страх... ужас!» — «Ты спала,
    А видела лишь бред, — Всеведа отвечает. —
    Прости, — развеселясь, старуха продолжает, —
    Прости мне, милая! я видела, что ты,
    По молодости лет ударилась в мечты;
    И для того, когда ты с просьбой приступила,
    Трехсуточным я сном тебя обворожила
    И в сновидениях представила тебе,
    Что мы, всегда чужой завидуя судьбе
     И новых благ желая,
    Из доброй воли в ад влечем себя из рая.
    Где лучше, как в своей родимой жить семье?
    И так, вперед страшись ты покидать ее!
    Будь добрая жена и мать чадолюбива,
    И будешь всеми ты почтенна и счастлива».
    С сим словом бросилась Ветрана обнимать
    Супруга, всех родных и добрую Всеведу;
    Потом все сродники приглашены к обеду;
    Наехали, нашли и сели пировать.
    Уж липец зашипел, все стало веселее,
    Всяк пьет и говорит, любуясь на бокал:
    «Что матушки Москвы и краше и милее?» —
     Насилу досказал.

    Дополнительно по теме

     Поделиться


    Отзывы пользователей

    Рекомендованные комментарии

    Нет комментариев для отображения



    Создайте аккаунт или войдите в него для комментирования

    Вы должны быть пользователем, чтобы оставить комментарий

    Создать аккаунт

    Присоединяйтесь к нам!

    Зарегистрировать аккаунт

    Войти

    Уже зарегистрированы?

    Войти сейчас

×
×
  • Создать...